Здесь можно найти себе друзей используя разные способы Список блогеров для взаимофренда. Это те люди, которые готовы добавлять в друзья всех, кто добавит их. Очень эффективно Вы можете и сами попасть в этот список, если готовы к взаимофренду. Использовать список свежих френдомарафонов. А самое…
Цель вижу
Семь юных девушек. Еще вчера они строили планы на жизнь, а сегодня смерть смотрит на них из-за каждого куста. Школа снайперов позади, первый бой — впереди. А точнее, вот он, прямо сейчас.
Окружение. Превосходящие силы врага. У них остался последний патрон и последний вопрос: «Спасаться или драться?».
Можно представить, как где-то далеко плачут матери, не зная еще, что их дочери стоят сейчас на краю бездны. Можно уйти, сохранив себя для будущего, которое непременно наступит после войны. Но тогда этот враг пойдет дальше — к другим матерям, к другим сестрам.
Их юность кричит: «Живи!».
Но их долг шепчет: «Останови!».
И они остаются. Потому что настоящий снайпер — это не только меткий глаз, но и твердое сердце, которое не дрогнет в самый страшный час. Семь девчат выбирают не гибель, а бессмертие.
Окружение. Превосходящие силы врага. У них остался последний патрон и последний вопрос: «Спасаться или драться?».
Можно представить, как где-то далеко плачут матери, не зная еще, что их дочери стоят сейчас на краю бездны. Можно уйти, сохранив себя для будущего, которое непременно наступит после войны. Но тогда этот враг пойдет дальше — к другим матерям, к другим сестрам.
Их юность кричит: «Живи!».
Но их долг шепчет: «Останови!».
И они остаются. Потому что настоящий снайпер — это не только меткий глаз, но и твердое сердце, которое не дрогнет в самый страшный час. Семь девчат выбирают не гибель, а бессмертие.
Вот и курочка подоспела.
Вчера тоща, насмотревшись на меня с говядиной, печеной на тихом огне, решила тоже поизвращаться.
Сделала курицу на бутылке. Очент классно получилось.
Жир все из под кожи вытек, кожа стала тонкая, хрустящая. Вкусная одним словом.
Курочка запеклась так, что я даже забыл её сфоткать.
Снял только остатки.
Вот так.
Но смели её за милую душу, это вот мелкому оставили.
Сделала курицу на бутылке. Очент классно получилось.
Жир все из под кожи вытек, кожа стала тонкая, хрустящая. Вкусная одним словом.
Курочка запеклась так, что я даже забыл её сфоткать.
Снял только остатки.
Вот так.
Но смели её за милую душу, это вот мелкому оставили.
Москва слезам не верит. Все только начинается.
Начало двухтысячных в Москве пахло выхлопами, надеждой и дешёвым кофе из стаканчиков. Город тогда был ранен — шрамы девяностых ещё не затянулись, но уже пульсировал новой, лихорадочной жизнью. Именно в эту трещину между прошлым и будущим шагнула Ксюша с пятилетним сыном на руках и сумкой, в которой поместилась вся её прежняя жизнь: две пары носков, свидетельство о рождении мальчика и фотография, которую она по дороге разорвала надвое — его половину выбросила из окна электрички.
Денег — на три дня. Связей — ноль. Перспектив — туман за окном автобуса, мчащего её от Казанского вокзала в неизвестность. Обратной дороги не было: тот, от кого она бежала, умел находить. А здесь, в этом городе из бетона и огней, можно было раствориться. Как капля в море.
Первую ночь провели на лавочке у метро «Преображенская» — мальчик спал, уткнувшись ей в плечо, а она смотрела на небо, зажатое между панельными домами, и думала: «Главное — чтобы не плакал. Плакать нельзя — услышат».
Спасение пришло оттуда, откуда не ждали. В подвале на Соколе, где сдавали угол за еду, она встретила Олю — студентку меда с тёмными кругами под глазами и тетрадью, исписанной латынью. Оля молча постелила ей свой запасной матрас, накормила кашей из общего котелка и сказала только: «Здесь безопасно. Пока». А наутро привела Машу — рыжую, с губами, накрашенными ярко-алой помадой, и мечтой размером с целый континент. «Я за иностранца замуж выйду, — заявила Маша, оглядывая Ксюшиного сына. — А ты пока у меня поживёшь. Дети — это трогательно».
Так началась их жизнь втроём. Оля училась по ночам, днём подрабатывала сиделкой — приносила домой хлеб и лекарства. Маша крутилась у дискотек «Радио Сити», ловила взгляды бизнесменов с кожаными портфелями, но домой возвращалась всегда — с шоколадкой для мальчика и историей о том, как сегодня «почти поймала свой билет в Европу». А Ксюша шила — сначала на чужой машинке за еду, потом в ателье, потом — на дому, принимая заказы через «Одноклассники». Её руки помнили каждую строчку, каждый шов — только лицо в зеркале постепенно менялось: морщины у глаз стали не от страха, а от улыбок сына.
Посмотел пока только первую серию. Смотреть можно. Прикольно.
Денег — на три дня. Связей — ноль. Перспектив — туман за окном автобуса, мчащего её от Казанского вокзала в неизвестность. Обратной дороги не было: тот, от кого она бежала, умел находить. А здесь, в этом городе из бетона и огней, можно было раствориться. Как капля в море.
Первую ночь провели на лавочке у метро «Преображенская» — мальчик спал, уткнувшись ей в плечо, а она смотрела на небо, зажатое между панельными домами, и думала: «Главное — чтобы не плакал. Плакать нельзя — услышат».
Спасение пришло оттуда, откуда не ждали. В подвале на Соколе, где сдавали угол за еду, она встретила Олю — студентку меда с тёмными кругами под глазами и тетрадью, исписанной латынью. Оля молча постелила ей свой запасной матрас, накормила кашей из общего котелка и сказала только: «Здесь безопасно. Пока». А наутро привела Машу — рыжую, с губами, накрашенными ярко-алой помадой, и мечтой размером с целый континент. «Я за иностранца замуж выйду, — заявила Маша, оглядывая Ксюшиного сына. — А ты пока у меня поживёшь. Дети — это трогательно».
Так началась их жизнь втроём. Оля училась по ночам, днём подрабатывала сиделкой — приносила домой хлеб и лекарства. Маша крутилась у дискотек «Радио Сити», ловила взгляды бизнесменов с кожаными портфелями, но домой возвращалась всегда — с шоколадкой для мальчика и историей о том, как сегодня «почти поймала свой билет в Европу». А Ксюша шила — сначала на чужой машинке за еду, потом в ателье, потом — на дому, принимая заказы через «Одноклассники». Её руки помнили каждую строчку, каждый шов — только лицо в зеркале постепенно менялось: морщины у глаз стали не от страха, а от улыбок сына.
Посмотел пока только первую серию. Смотреть можно. Прикольно.
Опять косяк.
Мелкие неприятности — как песчинки в ботинке: не ранят, но напоминают о себе каждым шагом. Сегодняшняя — размером с пылесос.
Робот-уборщик, обычно такой предсказуемый в своём круговом ритуале, сегодня встал посреди комнаты, как лошадь, упёршаяся в невидимую стену. Замигал огоньками — синим, потом красным — и замер. Снова слетела карта. Снова память о стенах и ножках стульев испарилась, будто её и не было. Мир для него стал чистым листом — и потому непроходимым.
Перезагрузил. Карта вернулась — комната обрела очертания, коридоры — направление. Пылесос ожил, тихо жужжа, отправился прочёсывать ковёр, как будто ничего и не случалось. Но в воздухе остался осадок: лёгкий, почти невесомый, как пылинка на экране.
И тут дошло: заметила-то неполадку бабушка. Она вышла из своей комнаты, покачала головой: «Опять твой железный муравей спит посреди пола». А если бы её не было? Если бы я ушёл на работу, а он так и стоял бы там, час за часом, в одиночестве, забыв дорогу домой?
Теперь перед каждой уборкой буду заглядывать в приложение — проверять, на месте ли карта. Не из недоверия к машине. А из уважения к тишине, которую она охраняет. К порядку, который не случается сам — а строится на внимании. На том самом, что бабушка вкладывает в каждое своё «опять», и что я, может, слишком часто принимаю как должное.
Мелочь. Песчинка. Но именно такие мелочи — нити, держащие ткань уюта. И хорошо, что есть те, кто замечает их первыми.
Робот-уборщик, обычно такой предсказуемый в своём круговом ритуале, сегодня встал посреди комнаты, как лошадь, упёршаяся в невидимую стену. Замигал огоньками — синим, потом красным — и замер. Снова слетела карта. Снова память о стенах и ножках стульев испарилась, будто её и не было. Мир для него стал чистым листом — и потому непроходимым.
Перезагрузил. Карта вернулась — комната обрела очертания, коридоры — направление. Пылесос ожил, тихо жужжа, отправился прочёсывать ковёр, как будто ничего и не случалось. Но в воздухе остался осадок: лёгкий, почти невесомый, как пылинка на экране.
И тут дошло: заметила-то неполадку бабушка. Она вышла из своей комнаты, покачала головой: «Опять твой железный муравей спит посреди пола». А если бы её не было? Если бы я ушёл на работу, а он так и стоял бы там, час за часом, в одиночестве, забыв дорогу домой?
Теперь перед каждой уборкой буду заглядывать в приложение — проверять, на месте ли карта. Не из недоверия к машине. А из уважения к тишине, которую она охраняет. К порядку, который не случается сам — а строится на внимании. На том самом, что бабушка вкладывает в каждое своё «опять», и что я, может, слишком часто принимаю как должное.
Мелочь. Песчинка. Но именно такие мелочи — нити, держащие ткань уюта. И хорошо, что есть те, кто замечает их первыми.
Рубеж выживания
Четыре человека. Бездна океана. Последний рубеж.
Они были тенью цивилизации, четверо стражей на пороге бездны. Их мир — сверхсекретный объект, затерянный посреди вечного океана, где горизонт — это стена, а небо — лишь иллюзия свободы. Месяцы без связи. Только гул машин, тиканье приборов и всепроникающая тишина, что тяжелее водяного столба над головами.
Теперь запасы тают, как лед под палящим солнцем. Срок дежурства истек, но эфир мертв. Ответа на отчаянные позывные — лишь молчание, густое и зловещее. Напряжение висит в воздухе, острое, как запах озона перед ударом молнии.
А потом приходят вести с приборов: шторм. Не просто буря, а чудовищный вихрь, сжимающий их стальной кокон в гигантском кулаке. И словно в насмешку, на залитом свинцовым светом горизонте возникает силуэт. Корабль. Без опознавательных. Без сигналов. Немой призрак, плывущий прямо на них.
В этот миг осколки мозаики складываются в ужасную картину. Сбой связи, забытые коды, подкравшийся шторм и этот корабль-призрак… Это не случайность. Это расчет.
Они не хранители. Они пешки. Заброшенные на этой одинокой доске посреди океана в чьей-то невообразимо холодной игре. Игра, где их жизнь — разменная монета.
Чтобы выбраться из ловушки, им придется перестать быть слугами протокола. Чтобы выжить — нужно думать, как противник. И разгадать самую страшную тайну: ради чего был создан этот последний рубеж, и почему они должны бесследно исчезнуть вместе с ним?
Они были тенью цивилизации, четверо стражей на пороге бездны. Их мир — сверхсекретный объект, затерянный посреди вечного океана, где горизонт — это стена, а небо — лишь иллюзия свободы. Месяцы без связи. Только гул машин, тиканье приборов и всепроникающая тишина, что тяжелее водяного столба над головами.
Теперь запасы тают, как лед под палящим солнцем. Срок дежурства истек, но эфир мертв. Ответа на отчаянные позывные — лишь молчание, густое и зловещее. Напряжение висит в воздухе, острое, как запах озона перед ударом молнии.
А потом приходят вести с приборов: шторм. Не просто буря, а чудовищный вихрь, сжимающий их стальной кокон в гигантском кулаке. И словно в насмешку, на залитом свинцовым светом горизонте возникает силуэт. Корабль. Без опознавательных. Без сигналов. Немой призрак, плывущий прямо на них.
В этот миг осколки мозаики складываются в ужасную картину. Сбой связи, забытые коды, подкравшийся шторм и этот корабль-призрак… Это не случайность. Это расчет.
Они не хранители. Они пешки. Заброшенные на этой одинокой доске посреди океана в чьей-то невообразимо холодной игре. Игра, где их жизнь — разменная монета.
Чтобы выбраться из ловушки, им придется перестать быть слугами протокола. Чтобы выжить — нужно думать, как противник. И разгадать самую страшную тайну: ради чего был создан этот последний рубеж, и почему они должны бесследно исчезнуть вместе с ним?
Предложение.
Она управляла временем других так же безупречно, как собственным: расписания, дедлайны, совещания — всё вращалось вокруг неё, как планеты вокруг строгого, но справедливого солнца. Елена Викторовна — начальница с идеальной причёской, идеальным маникюром и идеальной репутацией. Женщина, для которой «возможно» начиналось только после «обязательно».
Но бюрократия — дама капризная. Одна подпись не в том месте, один просроченный документ — и мир рухнул. Иммиграционная служба вручила ей ультиматум: либо гражданство через брак, либо... Канада. Не как мечта с кленовыми листьями и горнолыжными курортами — нет. В её представлении это был вечный холод, бескрайние леса без метро и доставки суши, и озёра — о, эти проклятые озёра! — на каждом углу, как лужи после дождя.
«Я умру от скуки раньше, чем от холода», — прошептала она, глядя на уведомление.
И тогда её взгляд упал на Макса.
Макс — её ассистент. Двадцать шесть лет, волосы, которые упрямо падали на лоб, и улыбка, способная растопить даже её ледяную пунктуальность. Он приносил кофе вовремя, находил документы, которых «уже точно не существует», и смотрел на неё так, будто за её строгим пиджаком скрывалась не начальница, а просто женщина.
— Предложение абсурдное, — сказала она, скрестив руки на груди. — Фиктивный брак. Со мной. С тобой. Ты подумаешь?
Макс не задумался. Улыбнулся — той самой улыбкой.
— Я думал об этом с первого дня, когда вы прикрикнули на меня за неправильно сложенный отчёт. Только тогда я думал о настоящем браке.
Она фыркнула. Но впервые за десять лет — без раздражения.
Церемония была скупой: два свидетеля, роспись в ЗАГСе, бокал шампанского в кафе на углу. Никаких колец — «зачем? это же временно». Они вернулись в офис как обычно: она — за стол, он — за ноутбук. Только теперь между их столами будто протянулась невидимая нить.
Мне фильм очень понравился
Но бюрократия — дама капризная. Одна подпись не в том месте, один просроченный документ — и мир рухнул. Иммиграционная служба вручила ей ультиматум: либо гражданство через брак, либо... Канада. Не как мечта с кленовыми листьями и горнолыжными курортами — нет. В её представлении это был вечный холод, бескрайние леса без метро и доставки суши, и озёра — о, эти проклятые озёра! — на каждом углу, как лужи после дождя.
«Я умру от скуки раньше, чем от холода», — прошептала она, глядя на уведомление.
И тогда её взгляд упал на Макса.
Макс — её ассистент. Двадцать шесть лет, волосы, которые упрямо падали на лоб, и улыбка, способная растопить даже её ледяную пунктуальность. Он приносил кофе вовремя, находил документы, которых «уже точно не существует», и смотрел на неё так, будто за её строгим пиджаком скрывалась не начальница, а просто женщина.
— Предложение абсурдное, — сказала она, скрестив руки на груди. — Фиктивный брак. Со мной. С тобой. Ты подумаешь?
Макс не задумался. Улыбнулся — той самой улыбкой.
— Я думал об этом с первого дня, когда вы прикрикнули на меня за неправильно сложенный отчёт. Только тогда я думал о настоящем браке.
Она фыркнула. Но впервые за десять лет — без раздражения.
Церемония была скупой: два свидетеля, роспись в ЗАГСе, бокал шампанского в кафе на углу. Никаких колец — «зачем? это же временно». Они вернулись в офис как обычно: она — за стол, он — за ноутбук. Только теперь между их столами будто протянулась невидимая нить.
Мне фильм очень понравился
Борщ исправленное
Вчера разместил фотки борща, так друган написал, что борщ неправильный, цвет какой то не такой и чеснока нет. Пришлось исправляться.
Сегодня добавил еще свеклы. И подумав, чеснока.
И вот что получилось.
Сегодня добавил еще свеклы. И подумав, чеснока.
И вот что получилось.
Калибр (2017)
Два старых закадычных друга, Дэвид и Мэтью, растворились в осенних просторах шотландских нагорий, будто две последние капли виски в золотистом бокале. Эта поездка была их клятвой, обетом перед жизнью, которая вот-вот должна была измениться: у Дэвида через месяц ждали первенца. Прощание со свободой, какой они её знали, решили провести с достоинством и размахом.
Первый вечер в старом охотничьем домике утонул в дымке торфяного дыма, густом смехе и звоне бокалов. Они вспоминали былые проделки, говорили о будущем, и крепкий эль смешивался с терпким виски, пока мир за окном не растворился в бархатной тьме, а огонь в камине не превратился в угли.
Утро встретило их хрустальным холодом и головной болью, которую парни с молчаливой решимостью заглушили крепким кофе. Настроение было боевое, бравадное. Подгоняя друг друга шутками, они взяли ружья и углубились в лес, в царство мха, седого лишайника и тишины, нарушаемой лишь криком далёкой птицы.
Они шли по тропе, проложенной поколениями оленей, смеясь уже тише, вслушиваясь в пробуждающийся день. Идиллия длилась недолго.
Внезапно из густого подлеска, всего в нескольких метрах, выступила фигура. Это был не олень. Человек, одетый в грубую, поношенную одежду, с бледным, испуганным лицом. В его глазах читалась не дикость зверя, а настоящий, леденящий ужас. Он что-то бормотал на ломаном английском, тыча пальцем в чащу за своей спиной, откуда доносился странный, металлический скрежет, не похожий ни на лесной, ни на человеческий звук.
Смех застрял у друзей в горле. Воздух, только что напоенный хвоей и свободой, вдруг стал густым и враждебным. Охота была забыта. Теперь они стояли спиной к спине, сжимая холодные ложа ружей, понимая, что их прощальный уик-энд обернулся порталом во что-то древнее, чуждое и таящееся в самом сердце этих древних, безмолвных холмов. Их приключение только начиналось, и оно уже не было весёлым.
Первый вечер в старом охотничьем домике утонул в дымке торфяного дыма, густом смехе и звоне бокалов. Они вспоминали былые проделки, говорили о будущем, и крепкий эль смешивался с терпким виски, пока мир за окном не растворился в бархатной тьме, а огонь в камине не превратился в угли.
Утро встретило их хрустальным холодом и головной болью, которую парни с молчаливой решимостью заглушили крепким кофе. Настроение было боевое, бравадное. Подгоняя друг друга шутками, они взяли ружья и углубились в лес, в царство мха, седого лишайника и тишины, нарушаемой лишь криком далёкой птицы.
Они шли по тропе, проложенной поколениями оленей, смеясь уже тише, вслушиваясь в пробуждающийся день. Идиллия длилась недолго.
Внезапно из густого подлеска, всего в нескольких метрах, выступила фигура. Это был не олень. Человек, одетый в грубую, поношенную одежду, с бледным, испуганным лицом. В его глазах читалась не дикость зверя, а настоящий, леденящий ужас. Он что-то бормотал на ломаном английском, тыча пальцем в чащу за своей спиной, откуда доносился странный, металлический скрежет, не похожий ни на лесной, ни на человеческий звук.
Смех застрял у друзей в горле. Воздух, только что напоенный хвоей и свободой, вдруг стал густым и враждебным. Охота была забыта. Теперь они стояли спиной к спине, сжимая холодные ложа ружей, понимая, что их прощальный уик-энд обернулся порталом во что-то древнее, чуждое и таящееся в самом сердце этих древних, безмолвных холмов. Их приключение только начиналось, и оно уже не было весёлым.
Борщик получился на славу.
Приготовил покушать.
Ну прямо не хватает рюмочки. Варил долго, но получилось вкусно.
Кусочек говядины на 1 кг, немножко капустки, морковки, лучку, Немножко картошечки, одна свеколка. Все это обжарено и добавлено к мясу. Мясо, кстати порубил на кусочки размером сантиметра 2. Ну и зеленушки.
Кусочек черного хлеба намазал горчичкой, добавил сметанки в борщик.
Отрезал немного сала.
Я же говорю, не хватает рюмочки.
Ну прямо не хватает рюмочки. Варил долго, но получилось вкусно.
Кусочек говядины на 1 кг, немножко капустки, морковки, лучку, Немножко картошечки, одна свеколка. Все это обжарено и добавлено к мясу. Мясо, кстати порубил на кусочки размером сантиметра 2. Ну и зеленушки.
Кусочек черного хлеба намазал горчичкой, добавил сметанки в борщик.
Отрезал немного сала.
Я же говорю, не хватает рюмочки.