Как-то так...

Вот и наступила суббота. Завтра холодный день ожидается, Поэтому завел машину супруги и смотался на рынок, купил кочан капусты. Захотелось побаловать себя квашеной капустой. Приехал к дому и снял аккумулятор с машинки. Подзарядить, а главное чтобы он побыл в тепле. Ну а дальше настрогал капусты, морковки, Посолил и оставил в тепле на сутки.

Завтра проколю и отнесу на лоджию. Доходить до кондиции. Раньше ставил капусты бочонок, но понял, что много, к концу зимы теряет вкус. Так что проще купить кочанчик и засолить его. Чем мудохаться с большим объемом.
Завтра надо ещё поделить ботинки и отвезти супругу на работу. ,А в понедельник со свежими силами к врачу и на работу. Вот как то так. Ах да, надо в Ашан заехать завтра яблочное купить. Люблю, грешным делом, медовый хруст. Они кисло-сладкие. И мелкому нравится.

Он в восторге. Он ведь туда не просто так поехал, Он поехал на выступление Linkin Park. Приехал оттуда вчера, Очень долго рассказывал о своих впечатлениях. А их море. Я всё не в состоянии передать, а вот фотки с телефона запросто.





Ну а вот и некоторые фотки с концерта.






Было очень много русских. Даже гимн России завели.

Пронзительная драма, основанная на реальных событиях, в центре которой — британская семья, оказавшаяся в самом сердце кошмара: разрушительного цунами, обрушившегося на побережье Юго-Восточной Азии в канун Рождества 2004 года.

Спокойствие тропического отеля, детский смех у бассейна, тепло солнца на коже — всё это мгновенно сметает стихия, не оставляющая места для слов, только для инстинктов и любви. В хаосе воды, обломков и тишины после катастрофы мать (в потрясающем исполнении Наоми Уоттс) и её старший сын пытаются выжить, найти друг друга и — самое главное — вернуться к остальным членам семьи, разбросанным по обломкам мира.

Фильм не просто воссоздаёт ужас цунами — он говорит о хрупкости жизни, о силе материнской привязанности и о том, как даже в самые тёмные часы человек способен проявить невероятную стойкость. Каждая сцена пропитана болью, надеждой и тихим героизмом обычных людей, оказавшихся перед лицом непредставимого.

«Невозможное» — это не просто история о катастрофе. Это напоминание: иногда самое невозможное — просто остаться вместе.

Очень интересно, в каком направлении движется наша медицина. Не в теории, а на практике. Когда ты болеешь.

Заболел. Желудочный грипп, судя по всему. Лежать бы, пить воду, ждать. Но нужен больничный — он оплачиваемый. Пытаюсь вызвать врача на дом. Звоню. Вместо участкового — приезжает скорая. И как гром среди ясного неба: «Вызвать врача на дом не предусмотрено. Только в поликлинику».

Абсурд settles in, холодный и тяжелый. У меня-то хоть выбор есть: денёк могу «договориться поболеть», но потом — хочешь не хочешь, топай сквозь слабость и тошноту, в этот рассадник вирусов, за бумажкой. За подтверждением того, что ты и так знаешь.

Но я смотрю на своего мелкого. Он тоже заболел. И здесь — раздвоение реальности. По его ДМС врача вызвать можно. По моему ОМС — нельзя. Две медицины в одной квартире.

И вот тут начинается самая черная дума. Я-то взрослый, я доползу. А если не Москва? А если это ребенок, и у него 39? Тащить его, горящего, в машину, везти, сидеть в очереди? Оставить одного дома? С кем? А если нет рядом ни бабушки, ни дедушки? А если ты одна мать? Что тогда? Молиться, чтобы пронесло?

Вот она, точка кипения. Когда система, созданная для помощи, сначала ставит тебя в унизительную позу просителя, а потом — в невыполнимые условия. Ты болен, но ты должен доказать, что болен, пройдя квест на выживание.

И после этого искренне задаёшься вопросом: не куда она катится, наша медицина. А для кого она, собственно, существует? Для живых людей в их момент слабости — или для отчётностей, регламентов и абсурдных правил, от которых на деле можно умереть?

Система ОМС, перегруженная и обескровленная, отступает от принципа доступности, перекладывая нагрузку на самого пациента в самый неподходящий момент. А наличие ДМС у ребенка лишь подчеркивает это неравенство, эту трещину, разделяющую граждан на тех, кто может получить помощь удобно, и тех, кто должен за нее бороться.

Медицина будущего — это не только нанороботы и генная терапия. Это в первую очередь логистика заботы: чтобы она приходила туда, где в ней нуждаются. Пока же часто получается наоборот. И ваш поход в поликлинику с температурой — горькая иллюстрация этого разрыва между замыслом и реальностью.

Первые 2 части понравились очень, а потом тоска. Ну как и бывает в сериалах.

Тихо стало у Виктора на душе. Бывало громко — очень громко — но это осталось в девяностых, там же, где и его прозвище «Мясник». Теперь он просто Виктор Николаевич, владелец экофермы «Северный лён». Руки, знавшие вес «Макарова» и холодок стального ключа, теперь умели отличать зрелый мёд от незрелого и бережно поправлять подпорки под тяжелыми яблоками. Деньги с фермы честные, пахнущие землей и воском, и спал он на них спокойно.

Пока не позвонил Серёга. Не Сергей, а именно Серёга — голос из того прошлого, что всегда дремлет на дальних полках, как старый патрон. «Помоги, Вить. Общак на месяц пристроить. Только ты». Неловко было отказать — старые долги, старая круговерть. Он, вздохнув, дал номер своего офшорного счёта — тихого, замороженного острова в цифровом океане, о котором он сам почти забыл. Месяц — и корабль уплывёт.
Но месяц прошёл. А когда из глубин всплыло имя «Серёга» на экране телефона, в голове Виктора случился обвал. Цифры. Комбинация. Пароль. В памяти была лишь белая пелена, словно метель в поле. Он не помнил. Совершенно.

«Ты что, Вить, шутишь?» — голос в трубке стал тонким и острым, как лезвие. Объяснять было бесполезно. В мире, где доверие измеряется обрезами и процентами, история с забытым паролем звучала как наглая, дурацкая ложь. Он это понял по молчанию на другом конце — молчанию куда более громкому, чем любая угроза.

Инстинкт, загнанный вглубь годами тишины, проснулся мгновенно. Не думать — бежать. Машина, северная трасса, бесконечная лента асфальта, уходящая в сгущающиеся сумерки. Он гнал куда глаза глядят, лишь бы дальше от прошлого, настигавшего его по пятам.

Усталость сомкнула ему веки на ходу. А когда он открыл глаза, резко затормозив, мир вокруг был уже совсем иным. Холод, пронизывающий даже сквозь стекло, и неестественное, призрачное сияние в небе. Бледные огни выхватывали из темноты суровые бетонные пятиэтажки и вывеску на обшарпанном здании вокзала: «Полярный».

Он заглушил двигатель. Тишина заполнила салон, холодная и абсолютная. Где-то далеко завывал ветер. Виктор Мясник, беглый хранитель воровского общака, сидел в заснеженной машине на краю земли, в городе, куда не долетают даже крики прошлого. А где-то там, в тёплом океане, на заброшенном цифровом острове, лежала гора чужих денег, охраняемая призраком, которого создал он сам.

И ключ от этой сокровищницы навсегда затерялся в мирных полях его фермы. С этого начиналось его новое бегство.

Снег выпал ЖКХ пропали.
Ну что тут удивлятся, это в порядке вещей.
Я отфоткал горку снега перед подъездом, и вчера выложил в "Наш Дом"



Машину зарыли, проезд перекрыт, хорошо хоть из подъезда выход оставили.
Ну может все-таки повоздействуют не них, хрен его знает.
Но надежда умирает последней.

Орбитальная станция MS1 — «Молчаливый Саркофаг».

Висит в безмолвной пустоте, как чёрный клык на орбите Нептуна. Тысячи преступников — самые жестокие, хитрые, неисправимые — заморожены в капсулах анабиоза, их сердца бьются раз в месяц, а сны, если они ещё снятся, давно перестали быть человеческими. Официально — это тюрьма. Неофициально — лаборатория тьмы. Шёпот среди экипажей галактических кораблей гласит: «Там не спят — их переделывают».

Когда на MS1 прибывает инспекционная комиссия под началом Эмили Уорнок — дочери президента Соединённых Штатов, — все считают, что станция наконец предстанет перед правдой. Но правда — штука хрупкая в вакууме космоса.

Всё рушится за три минуты.
Сигнал тревоги — и тишина.
Затем — кровь на стекле наблюдательного модуля.
А потом — мрак, управляемый теми, кого считали безмолвными.

Узники восстают. Не просто бегут — берут станцию в осаду, превращая её в крепость хаоса. Экипаж уничтожен или порабощён. Связь с Землёй оборвана. И где-то в лабиринтах из титана и страха томится Эмили — последняя надежда на то, чтобы раскрыть правду… если она ещё жива.

На помощь ей посылают того, кого сама система когда-то предала.
Спецагент Сноу.
Обвинённый в измене, лишённый звания, чести, будущего. Его имя — грязь в архивах. Но у него есть одно преимущество: он знает, как ломать систему изнутри. И он знает, что на MS1 нет правил — только выживание.

Для него эта миссия — не приказ. Это искупление, выстраданное в одиночной камере совести. Если он спасёт Эмили — возможно, мир снова взглянет на него без презрения. А если провалится… никто и не узнает, что он вообще существовал.

Теперь он один против тысячи пробуждённых кошмаров.
Один против станции, где даже стены помнят крики.
И только тонкая нить долга связывает его с женщиной, которую он никогда не видел… но ради которой готов вернуться из небытия.

В этот день мы тоже заказали гида, ну а нас был мастер-класс по выпечке Чепалгаш ( лепешки с творогом) и Хингалш (лепешки с тыквой)
И то, и другое очень вкусное блюдо, но мне больше понравился Чепалгаш.
Приехали мы в другой город. В семью, в гости, и там было основное действо.

Это убранство прихожей.
Так как по традиции нельзя показывать и фоткать дам, то снимал я только руки, уж извините.
( Collapse )

Глубоко среди мшистых кедров и тихих ручьёв, за стенами из стекла и титана, скрыта лаборатория, известная лишь по кодовому имени «Хроник». Здесь, в полной изоляции от мира, работает Джордж — молодой учёный с глазами, выцветшими от бессонных ночей и внутреннего пламени, которое не гаснет уже три года.

Его миссия — не просто создать искусственный интеллект. Он стремится вернуть то, что ушло: загрузить сознание своей погибшей жены в тело, собранное им по частям, как молитву из металла и света. Пока её разум — хрупкий, но целостный цифровой след — покоится в огромном чёрном шкафу, официально именуемом Архивом. Это не просто серверная стойка; для Джорджа — это святыня, последнее прибежище её голоса, воспоминаний, улыбки, записанной в нейросетевых слоях.

Но Архив не вечен. Корпоративные правила чётки: данные личности хранятся ровно 1095 дней. Ни днём больше. А завтра — последний.

Пальцы Джорджа дрожат над панелью управления, пока он в последний раз проверяет совместимость нейроинтерфейса. Вокруг — гул оборудования, мерцание голограмм, запах озона и сосны, просачивающийся сквозь фильтры вентиляции. За окном — вечный сумрак японской весны, словно сама природа замерла в ожидании чуда… или катастрофы.

Он знает: если не успеет сегодня — её сознание будет стёрто. Без предупреждения. Без прощания. Просто — исчезнет, как утренний туман над рекой.

И потому каждый болт, каждый алгоритм, каждый импульс в цепи — это не работа. Это молитва. Это любовь, воплощённая в коде и стали.